Историю уникальной команды «Майами Долфинс» семидесятых невозможно рассказать, не упомянув о принимающем Марлине Бриско. Он выиграл с «Дельфинами» два Супербоула, будучи лучшим ресивером в команде. Но несмотря на то, чего он добился, мечтал он всегда о другом.

Еще до объединения двух крупнейших футбольных лиг страны Марлин Бриско стал первым чернокожим квотербеком в истории Американской футбольной лиги. NFL Media рассказывает уникальную историю из уст самого игрока.

В то время я еще не понимал, что значит быть первым черным стартовым квотербеком, потому что не воспринимал себя именно как черного квотербека. Я всегда был квотербеком, который просто родился черным. Но мне удалось себя показать и проложить дорогу для других черных квотербеков. Вообще, саму эту фразу «черные квотербеки» сейчас уже не услышишь. Теперь они просто квотербеки. Я горжусь тем, что приложил к этому руку.

Когда журнал Ebony (американский ежемесячный журнал, ориентированный на афроамериканскую аудиторию – Прим. пер.) сделал про меня материал на шесть страниц, я осознал, насколько важно быть успешным. Всем скептикам на свете и, уж извините, всем расистам на свете пришлось расстаться с фантазией о том, что только белые могут играть на позиции квотербека.

Я всегда говорю, что существует определенный порядок следования. Чтобы появился черный квотербек, сперва Джеки Робинсону (первый темнокожий бейсболист в истории MLB – Прим. ред.) пришлось сделать то, что он сделал. Чтобы появился черный президент, сперва должен был появиться черный квотербек. В обратном порядке это произойти не могло.

Я очень хотел стать квотербеком в футбольной программе Pop Warner. Ради этого и стал заниматься футболом у себя в Омахе, штат Небраска. У нас нас на районе, если мы играли в тэкл-футбол или флаг-футбол, то меня всегда ставили квотербеком, потому что я был единственным, кто умел бросать. Хотя я и был самым младшим.

Когда я приехал на просмотр, то тренеры сказали: «Хорошо, принимающие у нас тут, ди-беки вот тут, раннинбеки вот тут, тэклы вон там, а квотербеки здесь». И я встал в шеренгу квотербеков. И тренер – я его никогда не забуду, очень честный был человек – подошел ко мне и спросил: «Сынок, ты не хочешь встать в шеренгу бегущих? Или, может быть, на позиции принимающего или еще какой другой?». Я ответил: «Нет, сэр, я хочу быть в шеренге квотербеков». И он сказал: «Ну ладно, давай». Потом он увидел, как я бросаю мяч и сказал: «У тебя хороший бросок. Ты станешь хорошим квотербеком». Так все и произошло.

Знаете, как в начальной школе учителя постоянно спрашивают вас, кем вы хотите быть, когда вырастете? Так вот, я никогда не видел, чтобы черный ребенок сказал: «Я хочу быть президентом Соединенных Штатов». Среди белых ребят многие говорили: «Я хочу быть президентом». А мы такое даже не рассматривали. В жизни черных не существовало такого, чтоб можно было встать и сказать: «Я хочу быть президентом Соединенных Штатов». Если бы кто-то такое сделал, его бы оставили после уроков. Практически то же самое было и с черными квотербеками.

Я вырос в мультикультурной среде. Пока я рос, консервные заводы росли как грибы, и вокруг было полно людей самых разных национальностей. Так получалось, что где бы я ни находился, в спорте или еще где, мне все время приходилось соревноваться с представителями других народов. Это хорошо на мне отразилось. Надо уметь сосуществовать с людьми любого вида.

Когда ко мне приехали скауты из «Денвера», то они сказали, что рассматривают меня как спортсмена, так они говорили всем черным квотербекам. Если они рассматривали тебя как спортсмена, а не как квотербека, то это давало им возможность сменить твою позицию. Мой тренер сказал мне, что «Денвер» одна из немногих команд в лиге, которая открывает тренировки для прессы и болельщиков. Он сказал мне, что меня выберут на драфте как ди-бека, и я ответил: «Ладно, я буду играть корнером в защите, но я хочу трехдневный просмотр в качестве квотербека». Я договаривался о контракте на своих условиях. На меня смотрели как на сумасшедшего. Большинство игроков, выбранных в 14 раунде драфта, даже не попадали в итоговый состав команды, что уж говорить о том, чтобы ставить свои условия.

Как бы там ни было, во время трехедневного просмотра на поле работали восемь квотербеков, и каждый из нас получал определенное количество бросков: с длинной дистанции, со средней и с короткой. Я все время был восьмым. Поэтому, когда доходила моя очередь, то я получал меньше бросков, чем другие. Я знал, что так будет. Мы же говорим про шестидесятые, когда черным приходилось несладко. Так что, когда доходила моя очередь бросать, я делал все для того, чтобы мои броски были точны. Когда надо было бросать длинные передачи, то я ждал, чтобы принимающий убежал чуть дальше обычного. Я не хвастаюсь, но у меня был сильный бросок, поэтому они уже считали, что я недоброшу, а я всякий раз попадал в цель.

Один парень сказал: «Мужик, у тебя огогошный бросок». Я спрашиваю: «Чего?». Он говорит: «Ну да, когда ты бросаешь, то хочется сказать огого!».

Журналисты в Денвере часто приходили на тренировки, особенно Дик Коннор. Он упомянул меня в своей колонке. После третьего дня просмотра в клубе меня быстренько перевели на позицию корнера. До того, как я порвал подколенное сухожилие, я был стартовым корнербеком в команде. И пока я выздоравливал, Стив Тенси сломал ключицу, а запасной квотербек, по-моему, его звали Джим Леклер, не смог нормально выполнить свою работу.

Так что некоторым квотербекам из числа тех, что были со мной на просмотре, дали шанс поиграть. Их смотрели в деле всю предсезонку до второй игры сезона. Наше нападение трещало по швам, а на позиции квотербека был полный бардак.

Вот Дик Коннор и еще пара болельщиков сказали: «А чего бы вам не дать поиграть парню из Омахи? Он ведь был лучшим в тренировочном лагере!»

Как-то раз я зашел в раздевалку, открываю свой шкафчик, а там джерси с номером 15. В «Денвере» было не принято говорить, что ты отчислен. Просто открываешь шкафчик, и если там пусто, значит тебя отчислили. Я вижу этот 15-й номер и думаю: «Наверное, это не мой шкафчик». Я же знал, что «Денверу» нужен квотербек. Я закрыл шкафчик и мысленно стал готовиться к возвращению домой. Потом поворачиваюсь, а там стоят Лу Сэйбен, Хантер Энис и Стэн Джонс. Стэн был тем парнем, который меня выбрал в колледж и оценивал мою игру там. И Лу Сэйбен говорит: «Видишь 15-й номер в раздевалке?». Говорю: «Да, сэр». «Друг мой, он твой. Ты теперь квотербек». У меня чуть сердце из груди не выскочило!

Я всегда считал себя ведущим, а не ведомым. В детстве я смотрел футбол по воскресеньям, и по телевизору показывали то Джонни Юнайтаса, то Джима Брауна. Я восхищался Джонни Юнайтасом. У него была обувь с высоким берцем, он был лидером, весь такой харизматичный. В плане выбора позиции он меня вдохновил. Я выходил на улицу и представлял себя Юнайтасом, бросая мяч в дерево. Затем возвращался домой, надевал какую-нибудь высокую обувь и снова выходил бросать.

Я ведь был и первым черным холдером в НФЛ. Об этом никто даже не знает. Люди считали, что черные не способны поймать мяч, перевернуть и закрепить. А я полтора года этим в «Баффало» занимался.

Мы росли, зная, что в жизни нас не ждет равная борьба. По всем фронтам. Это было несправедливо, но черные американцы постоянно сталкивались с несправедливостью.

Я всем сердцем поддерживаю Колина Каперника, потому что у него есть право выражать свое мнение. Если бы белый человек – и поверьте, я не расист – но если бы белый человек поступил бы так же по какой-то другой причине, это было бы не так важно. Полицейские отстреливают чернокожих молодых людей. Я был учителем в школе много лет, поэтому знаю, через что проходят чернокожие мальчишки, но они не способны понять, каково было в шестидесятых. Они не понимают, что несправедливому отношению десятки лет.

Думаю, многое изменилось после того, как Даг Уильямс выиграл Супербоул. Мы все были черными квотербеками. Такие люди, как Даг и Уоррен Мун смягчили слово «черный» в связке со словом «квотербек».

Сейчас, когда так называемый «черный квотербек» играет хорошо, его хвалят, а когда он играет плохо, то его ругают. Так же, как и белого квотербека. Я только этого всю жизнь и хотел.

Мой опыт был чем-то вроде лакмусовой бумажки, просто проверить, получится у меня или нет. В следующем году на драфте Джеймса Харрисона выбрали как квотербека, и мы стали соседями по комнате в «Баффало» и до сих пор остаемся хорошими друзьями. И он и Даг, и другие парни, которые были после меня, они говорили, что если бы у меня не получилось, то следующую попытку черный парень получил бы через много лет. Они сделали следующий шаг только потому, что поняли: «Эй, а ведь эти парни способны играть на позиции разыгрывающего».

Проблему расизма решить нельзя. Мы не так давно прибыли сюда в цепях. Если вдуматься, то это произошло не так уж давно. Сегодня общество также страдает от расизма и всегда будет страдать. Сегодня у афроамериканцев как никогда много возможностей попасть в элиту, но для нас существует определенная квота.

У нас только что был черный президент, и мне довелось пожать ему руку и обменяться парой слов, и я считаю, что он хорошо поработал. По-моему, Хиллари Клинтон не выбрали потому, что она женщину, и нам предстоит еще преодолеть этот барьер. Это мое мнение. Я бы мог рассказать об этом больше, но не буду. Расизм и сексизм существуют до сих пор и они никогда не будут побеждены. Конечно, сегодня афроамериканцы и женщины могут столько, сколько никогда ранее не могли, но все равно хочется расширить их права, чтобы наступило настоящее равенство.

У меня даже не было плейбука. В первой игре у меня было где-то восемь розыгрышей. Я не думал, что выйду на поле. Я стоял на бровке, а тренер сказал: «Бриско, выходи». Я сбросил с себя одеяло и вышел на поле, и был единственным, кто не нервничал. Все мои одноклубники нервничали. Я выхожу, а они мне такие: «Только спокойно, только спокойно». А я оглянулся и спрашиваю: «Вы о чем?». Видели бы вы выражение у меня на лице. Я единственный не нервничал. Я всю свою жизнь играл квотербеком, чего волноваться.

Не важно, как белые и черные смотрели на жизнь, мы играли все вместе. Они играли за меня и говорили: «Не смейте трогать Волшебника». Так что, все эти пересуды типа «белые игроки не будут играть за черного квотербека» закончились. После моей первой игры на матчи стали приходить болельщики из Денвера. Вот вам и теории о том, что за черного квотербека не встанут белые игроки или не пойдут болельщики. Больше скептики не могли использовать это выдуманное оправдание.

Моим принимающим был Эрик Крэбтри, он поймал мой первый пас. Много лет спустя он сказал, что забирал мою почту и читал ее. Он выбрасывал все письма с угрозами, чтобы я о них не знал. Он мне об этом рассказал буквально пару лет назад.

Джеймс Харрис тоже получал угрозы в письмах, а также Уоррен и Даг. Мы разбудили лихо и смогли передать позицию квотербека в руки молодых черных парней, которые и по сей день на ней играют. Они не знают, через что нам пришлось пройти ради этого. Они ж дети. Они себя воспринимают просто как квотербеков, а не черных квотербеков. Но чтобы так было, нам пришлось пройти огонь и воду.

Спорт – это краткий момент утешения, хотя бы пока длится игра. На какое-то время все забывают о расовом вопросе, а потом звучит свисток, и все возвращаются домой к реальности.

Поступок, которым я гордился больше всего жизни, произошел в 1969 году, когда меня лишили возможности бороться за место в составе. Когда белые квотербеки играли так же, как я, они никогда не теряли шанса побороться за место в команде или даже в стартовом составе. Я поехал обратно в колледж, чтобы закончить обучение, и услышал, что в «Денвере» проходит собрание квотербеков и тренировочный лагерь для них, а меня даже не пригласили после всего того, что я сделал в сезоне 68-го. Я получил степень, вылетел в Денвер и пришел прямо в главный офис. Секретарша смотрела на меня как на привидение. Она была хорошей девушкой и всегда признавили, что со мной обошлись несправедливо.

Я сидел и ждал, когда все они выйдут с собрания квотербеков – Лу Сэйбен, Стив Тенси и парочка других разыгрывающих. Когда они вышли, они даже мне в глаза посмотреть не решались. Мы со Стивом были хорошими друзьями, поэтому ему было стыдно быть частью такого решения. Я просто встал и вышел из офиса, дав им понять, что я в курсе всего происходящего.

Потом начался общий тренировочный лагерь, и было очевидно, что мне шанса не дадут, так что я попросил отчислить меня. На меня не было спроса. Я стал кем-то вроде персоны нон-грата, потому что все хотели видеть меня на другой позиции. Но почему я должен менять позицию, если я доказал, что могу играть квотербеком?

Я съездил домой, а потом поехал в Канаду. В Канаде мне не понравилось. Не хочу обижать КФЛ, но мне больше подходила НФЛ, и я просто принял тот факт, что у меня не будет шанса играть квотербеком. Я позвонил в команды, против которых особенно успешно играл, и мной заинтересовался «Баффало». Их тренером тогда был Джон Рауч. Я позвонил, и он сказал: «Нам не нужно усиление на позиции квотербека, но нужно усиление на позиции ресивера». Я никогда в жизни не играл ресивером, на что он сказал: «Ну, ты же спортсмен, может, привыкнешь». Прошло уже две или три недели предсезонки, когда я согласовал с ними контракт и стал пробоваться на позиции принимающего с тем условием, что если меня и отчислят, то только в последнюю очередь.

Штука в том, что у квотербека, как правило, лучшие руки в команде, поскольку он постоянно работает с мячом. К тому же, поскольку я был квотербеком, то знал, где должны находиться мои ресиверы. Я тогда сам назначал розыгрыши, поэтому мне это помогло.

Я усердно пахал, но шанса заиграть не получал. И вот, за 10 минут до окончания последней выставочной игры квотербек Джек Кемп говорит: «Бросаю на тебя». Он стал бросать, а я все ловил и ловил. Когда игра закончилась, выяснилось, что я был лидером среди всех принимающих, хотя отыграл минут десять.

В 1970 году я стал лучшим ресивером в команде и попал в Пробоул на той позиции, на которой не играл даже на детской площадке.

Целеустремленность помогла мне выбраться из сложной ситуации, в которой я оказался после окончания карьеры. Около десяти лет я провел в наркотической одури. Психбольница, тюрьма и смерть – у меня было два из трех, да и третье едва не случилось.

Я не мог понять, как докатился до такой жизни. Все, кто меня знали в молодости, не могли представить, что я могу угодить в подобную ловушку. Но я угодил, это с кем угодно может произойти. Целеустремленность и память о том, как я жил раньше, помогли мне избежать криминальной дорожки и сойти с этого пути.

Пусть хотя бы тот факт, что я не сдался и сумел восстановить свою жизнь, послужит вдохновением для других. Какой бы жизнью мы не жили, нам многое неведомо. Но в любой ситуации надо бороться до конца и никогда не сдаваться.

Моя мама любила повторять: «Плакать из-за того, что у тебя нет ботинок, можно пока не встретишь человек без ног». Я всю жизнь жил по этому принципу, потому что всегда есть тот, чья доля тяжелее твоей.