Я лежал в карете скорой помощи, привязанный к носилкам по рукам и ногам. Я всё ещё был в полной амуниции. Наплечники, шлем – всё это ещё было на мне, кроме маски. Её тренеры успели снять с меня, когда я лежал на газоне «Лэмбо Филд» на глазах 81 тысячи зрителей. Когда мы добрались до больницы, то первая комната, в которую привезли меня работники медперсонала, поразила своим холодом и грубыми некрашеными станами. Это была никакая не больничная палата.

Это было похоже на морг.

Мне хотелось орать: «Куда вы везёте меня!?». Но я не мог. Я всё ещё хватал губами воздух. Возможно, прошло всего тридцать минут с того момента, как меня снёс тот парень… Знаете что? Я даже не помню его имя. Я помню только номер его джерси: 39.

Да, я говорю, это были первые тридцать минут с того момента, как тот парень из «Браунс» под 39-м номером ударил меня в верхнюю часть шлема, но я всё ещё не мог дышать. Я не мог двигать шеей. Я не чувствовал пальцев ни рук, ни ног. Я просто оцепенел.

На секунду я подумал: «А что если это и правда морг? Что если я уже умер?».

И тут я услышал голос медработника. Он сказал мне что-то вроде: «Держитесь крепче, мистер Финли, мы просто едем в обход, мы везём вас в реанимацию».

Полагаю, что журналисты и болельщики знали, в какую больницу отвезли меня, Грин-Бэй всё-таки небольшой городок. И многие могли прийти, чтобы увидеть меня… Поэтому медперсонал хотел избежать столпотворения и ажиотажа, и санитары просто повезли меня через подвал.

После того как довезли до отделения реанимации, с меня сняли бриджи и джерси, просто разрезав их ножницами, а потом при помощи какого-то аппарата, не знаю, как он называется, они разрезали мне наплечники и шлем. А затем я просто лежал голый, накрытый белой простынёй, как труп. От меня всё ещё воняло потом и травой. Я понятия тогда не имел, насколько серьёзна моя травма, но я был испуган и продолжал думать, уже не помню о чём…

Сейчас я намерен вспомнить всё.

Четырьмя неделями ранее в Цинциннати я заработал сотрясение мозга. Я бежал по своему маршруту, протянул руки к мячу, но вдруг в меня влетел сейфти, а другой парень проехался по мне сзади. Я нагнул голову к коленям, а потом ударился головой о землю.

Когда я встал, то почувствовал, что моё тело пылает, а перед глазами всё плывёт, будто я попал в подводный мир. Я посмотрел на нашу бровку и смог разобрать только жёлтые бриджи своих партнёров. Ни ног, ни голов, ни джерси… Только ярко-жёлтые бриджи. Было похоже, что все обезглавлены или разрублены пополам. Я попытался идти, но через несколько шагов рухнул на землю. Тренеры вышли на поле, помогли мне подняться, увели меня с поля. Уже в раздевалке мне диагностировали сотрясение и сказали переодеваться. Так закончился для меня тот день.

Когда я снова смог вернуться в нормальное состояние, то взял в руки телефон и увидел около 30 пропущенных звонков от жены Кортни. Они с моим сыном Кейдоном, которому было пять лет, смотрели игру по телевизору. Я сказал Кортни, что со мной всё в порядке, и тогда она передала трубку Кейдону.

— Папа, я не хочу, чтобы ты играл в футбол, — сказал мне мой сын.

Я вообразил своего пятилетнего сына, видящего как его отец не способен даже самостоятельно покинуть поле. Я вообразил, как он кричит маме, всё ли в порядке с папой. Всё это произвело на меня довольно гнетущее впечатление.

Но я – футболист.

Поэтому после недели отдыха команды я вновь вернулся на поле. Даже просьба сына не могла стать для меня препятствием.

Я говорю это не для того, чтобы показаться жёстким. Просто ты похож на гаджет, который ловит Wi-Fi. Когда ты находишься в НФЛ, ты готов пожертвовать всем, чтобы выйти на очередную игру. Это даже не зависит от тебя. Но затем, когда после жестокого удара ты падаешь на газон и не можешь пошевелиться, то снова и снова задаёшь себе один и тот же вопрос: зачем я это делаю?

Но когда ты проходишь курс лечения, когда ты восстановился, тело заживает и ты опять идёшь туда.

Идёшь туда снова и снова, чтобы принести в жертву всё.

За свою карьеру я перенёс пять сотрясений. Первое случилось ещё в колледже в Техасе, второе – на заре моей профессиональной карьеры. Они были… я не скажу, что незначительными, просто их невозможно увидеть, просматривая игры по видео. Отчасти они остались незамеченными. Четвёртое случилось в 2012 году во время занятий в тренировочном лагере, а пятое как раз в той игре в 2013 году против «Бенгалс».

Но в тот день, когда я попал в реанимацию, случилось даже не сотрясение. Это был один из тех ударов, когда ты чувствуешь, что всё тело цепенеет, что тебя пронзают тысячи игл, что конечности начинают как будто засыпать, а потом все чувства возвращаются.

Мы называем это «звонком с того света».

Со мной случилось именно это. Меня не просто сбил с ног какой-то огромный парень, я не взорвался или что-то в таком духе. Это не было простым брутальным столкновением. Я увидел как ко мне приближается 39-й номер, нагнул голову для защиты коленей, и он просто ударил меня по верхушке шлема.

https://www.youtube.com/watch?v=HqmmJgk4cO0

Я тут же упал, но сознание не покинуло меня. Я выронил мяч, потому что мои руки перестали работать. Я лежал на земле и не мог встать, потому что мои ноги парализовало.

Официальный диагноз звучал как «контузия спинного мозга». Удар сотряс мой позвоночник, и на спинном мозгу осталось повреждение глубиной в два сантиметра. Несколько недель спустя я перенёс операцию на шее по восстановлению позвонков C-3 и C-4 и после шести месяцев реабилитации доктор позволил мне возобновить футбольную деятельность.

Я имел в то время страховку на 10 миллионов долларов на случай потери работоспособности. В своё время мой агент уговорил меня сделать её. Таким образом, если бы я не смог играть в футбол, то мог бы получить 10 миллионов, которые, к тому же, не облагаются налогом. Это было больше гарантированной суммы по моему новому контракту, который я мог бы подписать.

Но игра в футбол похожа на манию, на помешательство. Я рвал задницу, чтобы вернуться в строй, хотя знал, что если останусь в ростере команды на определённое количество дней (думаю, речь шла о 14 днях), то потеряю право получить страховку. И я знал, что возвращение в футбол может принести повторную тяжёлую травму, после чего меня отчислят, и я останусь с пустыми руками. Кроме того, я был в шаге от того, чтобы всю оставшуюся жизнь провести прикованным к постели.

Но всё, что я хотел, это играть в футбол.

Мной интересовались многие команды. «Пэтриотс», «Джайентс», «Стилерс», «Сихокс»… У меня были варианты. Хорошие интересные варианты.

Первой командой, с которой я начал тренировки, были «Сихокс». Джон Шнайдер, их генеральный менеджер, был в «Грин-Бэй», когда я только начинал свою карьеру в «Пэкерс». Он действительно хотел меня, и «Сихокс» были готовы предложить довольно прибыльный контракт. Но меня подвёл медосмотр. Врачи «Сихокс» сказали, что шея ещё не полностью зажила, и Джон лишь развёл руками. «Сихокс» не могли заключить со мной соглашение.

Давайте, я вам расскажу, что такое провал медосмотра. Об этом заключении врачей становится известно всей лиге. Многие команды даже не пригласят тебя на просмотр, потому что они посчитают это пустой тратой времени. Ведь понятно, что если я нездоров для «Сихокс», то я нездоров и для всех остальных.

Таким образом, я ожидал, пока моя шея окончательно заживёт, и постоянно находился около телефона. Я совершил некоторые визиты, но тренировочные лагеря начались и закончились, а у меня всё ещё не было контракта. Проходили недели, но никто не звонил.

И вот наступила седьмая игровая неделя сезона. Это было 19 октября 2014 года, воскресенье. Я смотрел футбол по телевизору. Обычно раньше, когда я смотрел футбол дома, мне было жаль, что я не на поле, но сейчас такого чувства не было. Прошёл целый год после моей травмы и просто что-то случилось со мной. Мне было хорошо и комфортно, я был доволен. Мне хорошо, сказал я себе, я закончил. Я ухожу. В этот день я объявил о своём решении официально.

В конечном итоге, я забрал те 10 миллионов, полагающиеся мне по страховке, и остался рядом со своей семьёй, и это было благословение. Но я попрощался со всем, чему посвятил всю свою предыдущую жизнь. Совсем не так я собирался оставить футбол, но большинство парней принимают подобные решения, когда обстоятельства не зависят от них.

Сама Игра сообщает тебе, что она закончила с тобой.

Я начал эту историю с рассказа о сотрясениях и травме, которая положила конец моей карьере, потому что если вы следили за мной или хоть что-то знали обо мне, в тот момент моя история была для вас делом завершённым. Да, в тот самый момент, когда меня привязанного к носилкам уносили с поля и я больше не мог принести очки вашей команде в фентези.

Но это была часть первая.

Часть вторая – это всё то, что произошло потом. И эта та история, о которой я действительно должен здесь рассказать.

Я уже заметил, что после повреждения шеи моё поведение стало неумолимо изменяться. Но после того как я официально завершил карьеру, стало ещё хуже. Каждое утро я просыпался в плохом настроении. Я был всем недоволен, постоянно брюзжал и становился похож на сварливую старуху. Кортни пыталась расшевелить меня, разговаривала со мной, но я просто раздражался. Я почти полностью замкнулся в себе. Я огрызался, искал конфликта, но чаще всего просто уходил из дома или надолго уезжал. Я не сердился, нет, просто мне было…неловко. Казалось, что я разучился говорить с людьми.

Кортни спрашивала: «Что происходит?». Но я уходил от ответа. У меня его просто не было. Я понятия не имел, о том, что происходит, ни о причинах, ни поводах.

Было похоже, что я открывал нового себя, которого раньше не знал. Я начал много ездить на машине. Это был лёгкий способ избежать ненужных встреч с людьми.

Однажды я сел в свой внедорожник, чтобы покататься, но вынужден был вернуться в дом, потому что забыл ключи от зажигания. Это был первый случай среди многих. Я начал забывать ключи, один раз, второй, потом – телефон, в другой раз – кошелёк. В некоторые дни я отвозил детей в школу, но вынужден был вернуться с полпути, потому что забывал поставить в машину кресло для ребёнка, даже несмотря на то, что Кортни напомнила мне.

Однажды мы пошли поужинать в ресторан, и после того как я расплатился, Кортни догнала меня и протянула мне мой кошелёк. Думаю, что я просто забыл его на столе.

— Это третий раз за сегодня, когда я подбираю его за тобой. Что происходит? – спросила она.

У меня не было для неё ответа.

Со временем я стал ещё больше отдаляться от Кортни и детей, да и вообще от всех. В то время я изо всех сил пытался понять, что же творится со мной, а ад всё сильнее поглощал меня. Я много думал об этом. Пытался разобраться. И я нарисовал себе картину, что я просто только что оставил НФЛ и никак не могу приспособиться к новой жизни, так называемой «реальной жизни». Я предполагал, что мне не хватает футбола, что я скучаю по его страсти и азарту, по всему тому, что он несёт. Я любил футбол, и теперь этой любви пришёл конец. Как-то так.

Мне не хватало адреналина, который приносит футбол, и от этого я чувствовал себя покинутым и одиноким. Я играл в команде НФЛ на протяжении шести лет, и каждый день был в центре внимания. Тренеры, партнёры, болельщики постоянно следили за мной и оценивали мои действия на поле по воскресеньям и на протяжении недели в тренажёрном зале.

Теперь, внезапно, на меня перестали обращать внимание.

Я начал тренироваться по три, даже четыре раза в день для самого себя. Но я жаждал других глаз, мне нужна была внешняя оценка, со стороны, а её не было.

Очень тяжело описать одиночество. У меня не стало близких друзей. Иногда в пятницу вечером я всё же звонил старым партнёрам по команде: «Эй, что собираетесь делать?».

«Ну-у, у нас игра в воскресенье… Так что мы должны изучить видео… Подготовиться к игре… Ну, ты знаешь…».

Когда они спрашивали меня, что я намерен делать, я должен был что-то придумать, чтобы казаться страшно занятым, как будто у меня было, чем заняться.

Но я не был занят.

Большую часть времени я просто проводил в поисках того, как замедлить опустошение мозга. Я привык просыпаться каждое утро с тоннами планов и кучей работы впереди. Теперь же у меня ничего не было. Мои дни были огромны и пусты, и мне было необходимо заполнить их.

Поэтому я был подавлен. Я чувствовал, что у меня отняли меня самого. Я был одинок, потому что я остался без друзей, без любимой игры, и я чувствовал тревогу за будущее, которое ничем не наполнено. И я не видел никакого способа заполнить его.

Мне было всего 27 лет, и я уже остался без любимого дела.

Думаю, этими всеми чувствами и можно было объяснить моё поведение. Но я не собирался бежать к тренеру жаловаться после сильных ударов, не собирался просить проверить меня на сотрясение и не собирался никого звать на помощь. Я был намерен справляться со всем этим дерьмом собственными силами.

Пропустил удар, и вновь вернулся туда же, знаете такое?

Именно Кортни разбудила меня, заставила действовать. Кто-то рассказал нам о клинике в Калифорнии, в которую обращались некоторые бывшие игроки. Это было что-то вроде психоневрологической клиники, куда обращались парни с проблемами, похожими на мою, которые не знали, как найти своё место в жизни.

Я подумал: «Клиника? Мне нужны никакие больницы. Я всё достаточно контролирую».

И я отказался. Кортни очень расстроилась. Она толкала, толкала меня, но я не двигался.

Затем однажды утром она мне сказала: «Джермайкл, ты нужен мне здесь». Обычно в такие моменты я уходил из дома или уезжал куда-нибудь, но сейчас её лицо было искажено болью. Она страдала. Я не могу описать, что произошло в тот момент, но я вдруг обратил внимание на её слова.

Потом она сказала что-то, что заставило меня вырваться из своей депрессии: «Ты нужен мальчикам».

Это был тяжёлый удар. Не знаю, почему, но я начал думать о некоторых ветеранах НФЛ, ну, парнях старше меня, понимаете, которые действительно страдали. И спросил себя: «А, может, то, что происходит со мной сейчас – только начало чего-то более страшного. Не станет ли со временем только хуже?». Перепады настроения. Потеря памяти. Я не хотел так жить. И я не хотел, чтобы мои три мальчика видели бы меня таким.

Потом я подумал об игроках, совершивших самоубийство. Это ждало меня? Это было моим будущим?

Мои бастионы пали. Я сказал:

«Хорошо, я поеду в эту клинику».

Я думал, что клиника будет похожа на больницу, или, что ещё хуже, на тот холодный и непокрашенный больничный подвал, по которому меня везли санитары в Грин-Бэй. Но когда я доехал туда, я увидел, что реальность оказалась намного лучше. Место было похоже на курорт. Красивое здание, везде пальмы… ну, знаете, это Калифорния. Было такое чувство, что я на каникулах. И весь персонал клиники приветствовал меня у дверей. Было видно, что они очень рады мне. Такой приём помог мне почувствовать себя нужным и желанным. Они подарили мне ощущение… безопасности.

Но при этом тут же они сказали мне, что я приехал туда работать.

Я рассказал врачам обо всех сотрясениях, что перенёс, обо всех травмах и повреждениях. Тогда они исследовали мою голову специальной машиной, которая могла выяснить, какие отделы мозга работают, а какие – не так, как должны. Это называлось «карта головного мозга».

Врачи рассказали мне, что когда человек получает сотрясение мозга – а вы помните, у меня их было пять – то оно может иметь последствия для интеллектуальной работы мозга в будущем. Изучив мои способности и возможности, они определили меня в программу, которая стимулирует улучшение работы мозга. И фактически они перезагрузили мой мозг для того, чтобы заново соединить воедино все его части.

Просто даже сам факт обсуждения этой проблемы хоть с кем-то был великой вещью для меня. Теперь впервые кто-то сказал мне, что это не моя вина или ошибка. Нечто неведомое делает это за тебя. И мы можем поймать это и исправить положение.

Они использовали все виды невротерапии, проводили со мной упражнения, записывали меня на различные программы, но основа работы состояла в интенсивных сессиях эмоциональной терапии. Все эти упражнения стимулировали дальнейшее развитие отстающих участков мозга и замедляли работу тех отделов, которые работали со скоростью одна миля в минуту.

Всё это помогло вернуть мне способность концентрироваться.

Я провёл в клинике 30 дней, а потом вернулся домой в Техас, чтобы вместе с Кортни встретить появление на свет нашего четвёртого мальчика. Я сидел в палате родильного дома с новым, только что появившимся на свет человеком на руках, и сам чувствовал себя заново родившимся. Я стал лучше спать. Ушло раздражение. Я вновь научился говорить с людьми. И больше не забывал свой кошелёк в ресторане.

Я снова стал таким же, как прежде. Даже лучше…

Во время терапии врачи должны были найти некое занятие, какое могло бы приносить мне такую же радость, как и игра в футбол. Мы вместе пришли к выводу, что это может быть тренерская работа.

Таким образом, сегодня я устраиваю футбольные лагеря для детей в небольшом городке Аледо, что в Техасе. Там я живу, и там же тренируются и мои сыновья. Я пришёл к выводу, что мои отношения с НФЛ были временными, но семья – это навсегда, и я просто помешан на своей семье.

И я честно скажу, что если бы не моя жена и мои дети, то я никогда не получил бы такой помощи. И, возможно, что через десять лет просто пустил бы себе пулю в лоб.

Это путь, и я его прошёл.

Почему же я захотел поделиться своей историей? Предполагаю, что существует много парней, которые вынуждены оставить футбол внезапно, по разным причинам, и которые переживают те же самые ощущения, что испытывал я. И вероятно, они также думают, что смогут справиться со своей бедой сами, как думал я в своё время. Футболисты просто не жалуются, когда им больно. Мы устроены по-другому. Получаем удар и вновь возвращаемся.

Парни, не попадайте в эту ловушку.

Сегодня мне 30 лет, и я счастлив и здоров просто потому, что смог проглотить свою гордость и обратиться за помощью к тем, кто готов помочь.

Мы отдаем всё игре в футбол. Но если вы уходите, на своих ли условиях, или так, как это сделал я, не позволяйте ничему постороннему угробить вашу последующую жизнь. В обращении за помощью нет никакого позора. На самом деле, это самое храброе действие, которое вы только могли бы себе представить.