На протяжении большей части моей карьеры было множество моментов, когда моя игра оставляла желать лучшего. Однако взлеты и падения помогли мне построить собственную жизнь.

Уже прошло 7 лет с тех пор, как я закончил карьеру в НФЛ. Я ушел на своих условиях, когда был к этому готов. Я выполнил все, что от меня требовалось. С одной оговоркой: на профессиональном уровне.

Чтобы она не показалась странной, я расскажу обо всем, что происходило на разных этапах моей карьеры, и почему – как бы к этому ни относились сторонние наблюдатели – я считаю её успешной. Но прежде всего позвольте раскрыть маленький секрет: самой заветной мечтой в футболе для меня было выступить в Роуз Боул, а вовсе не в НФЛ (Rose Bowl – один из главных финальных матчей сезона в студенческом футболе – прим. пер.).

К несчастью, именно этому так и не суждено было случиться.

* * *

Мне было 11 лет, когда отец впервые взял меня в Пасадену (город в Калифорнии, где ежегодно в начале января проводится Роуз Боул – прим. пер.). Это был последний матч Бо Шембехлера – «Мичиган» против «Южной Калифорнии». Мы приехали за несколько часов до начала игры, ходили около стадиона и разглядывали таблички вокруг него с именами всех самых ценных игроков финалов прошлых лет.

Я проделал в уме несложные арифметические вычисления и сказал отцу: «Вот здесь буду я», указывая на пустую табличку, предназначенную для имени MVP 2000 года. «Прямо здесь. Вот эта».

Когда 2000 год наконец наступил, я выступал за «Орегон». Я напомнил отцу о своем обещании перед ежегодной игрой с «Орегон Стэйт» в память о Гражданской войне и сказал ему, что мы обязательно поедем в Пасадену. Однако матч закончился нашим поражением со счетом 13:23, при этом я бросил 5 перехватов. Наша дорога на Роуз Боул оборвалась.

Попасть на этот матч всегда было для меня воплощением собственных футбольных амбиций. Не повысить свой рейтинг на драфте, не попасть в Зал славы профессионального футбола. Играть в студенческий футбол, выступить в Роуз Боуле и получать удовольствие – вот что было для меня успешной жизнью.

В мой выпускной год наш «Орегон» проводил лучший регулярный сезон в своей истории, однако вновь остался за бортом финальной игры – которая, конечно же, в том сезоне проводилась на «Роуз Боуле». Нам казалось, что мы заслужили право встретиться с «Майами» в решающем матче, однако нас обошла «Небраска», которая отставала от нас в предварительных рейтингах и даже не вышла в финал своей конференции, проиграв в одну калитку «Колорадо» (которому мы впоследствии нанесли поражение в Фиеста Боуле). (Определение пары участников Роуз Боула происходит по сложной системе, алгоритм которой заслуживает отдельной статьи – прим. пер.).

Это был мой последний шанс воплотить свою детскую мечту, и его у меня отняли.

Несмотря на все вышесказанное, а также многочисленные слова сочувствия от товарищей по команде, ирония была в том, что лучшего развития событий для «Орегона» нельзя было и представить. Вся страна понимала, что именно мы заслуживали участия в финальной игре национального чемпионата, что породило известную шумиху. Интерес возник даже у тех, кому до этого было все равно. Больше людей стало интересоваться футболом. Выступив в Фиеста Боуле и выиграв его с убедительным преимуществом, мы не просто создали болельщиков на короткое время, а надолго сохранили их.

Если бы мы все же пробились в Роуз Боул, где нам пришлось бы встретиться с мощным соперником в лице «Майами», финал этой сказки, скорее всего, был бы иным. До этого нам не приходилось противостоять команде, сразу шесть представителей которой были задрафтованы только в первом раунде. Для сравнения: мы провели один из лучших сезонов в истории университета, однако лишь шестерых из нас вообще выбрали на драфте.

Честно говоря, по моему мнению, если бы мы сыграли с «Майами» 10 раз, то могли бы выиграть 3 раза – примерно так же, как «Огайо Стэйт» сделали это год спустя. А если бы мы уступили? Вся история национального масштаба могла измениться, по крайней мере на ближайшее время. Однако того, что на самом деле с нашей помощью вошло в историю всерьез и надолго, никто бы все равно не отнял.

Когда я впервые отправился в Юджин в 1997 году, я был лишь маленькой частью группы новичков, которые изрядно потрепали перья остальным. Нам не хотелось быть середняками, и мы всем дали это понять. Когда мы разговаривали о победе в национальном чемпионате и Роуз Боуле, от нас отмахивались, но нам было все равно.

Среди нас были двух- и трехвездные рекруты, которые – думаю, не будет преувеличением это утверждать – полностью изменили команду. С шести побед в 1997 году мы в свой выпускной год добрались до показателя в 11 побед – впервые в истории университета. Это было невероятно, даже несмотря на то, что мы в итоге остановились в шаге от своей конечной цели. Но в процессе своего развития мы сделали то, что доступно немногим: создали кое-что успешное, сильное и долгосрочное.

Фото: Paul Warner, AP

Фото: Paul Warner, AP

* * *

Ну, а теперь – об НФЛ…

В 2002 году «Детройт Лайонс» выбрали меня под общим 3-м номером. Те четыре года, которые я провел в этой организации, полностью раздавили меня. К моменту ухода из «Лайонс» я представлял собой лишь воспоминания об игроке, которым когда-то был. Это яркий пример того, к чему в конце концов могут привести неудачи.

Помню, как я пришел в кабинет к главному тренеру Стиву Мариуччи и сказал ему: «Мне нужно, чтобы вы разрешили мне бросать мяч».

Я никогда не был столь подавленным. К тому моменту я лишь отчаянно старался найти хоть какую-то поддержку.

«Зачем тебе мое разрешение?» – спросил тренер.

«Боюсь допустить ошибку. Вы каждый день говорите мне, что если цель близка, надо это как следует проверить… И теперь я только и делаю, что проверяю. Мне стало страшно бросать мяч», – пояснил я.

Он поднялся со своего места и направился в туалет, взял зубную щетку и принялся чистить зубы. Затем подошел к двери и произнес: «Мне нужно идти, чтобы дать несколько интервью. Потом я вернусь. Если хочешь, приходи позже, тогда и поговорим».

И вышел.

Это был конец. В тот момент разве что земля не ушла у меня из под ног. Мариуччи – хороший человек, который просто хотел сохранить свою работу. Но когда один из товарищей по команде заявил, что тренера уволили по моей вине, это стало причиной для морального взрыва внутри меня. Я не мог с этим ничего поделать. Происходящее не имело ничего общего с понятиями «футбол», «команда», «радость».

Самым деликатным образом мне удалось привлечь к своей проблеме генерального менеджера Мэтта Миллена, который был, по моему мнению, одним из немногих честных людей в этой организации. Благодаря Мэтту я провел немало времени со спортивным психологом, пытаясь понять, как восстановить уверенность в собственных силах. В НФЛ (и особенно на позиции квотербека), если ты потерял уверенность в себе, твоя песенка спета.

В лиге легко наберется 100 парней, которые могут сделать точный пас под возвратный маршрут, и еще 100 таких, кто выполнит передачу при «посте» (post – маршрут, при котором принимающий сначала бежит вдоль поля, после чего уходит в сторону  – прим. пер.). Но лишь единицы способны после перехвата вернуться на поле и в похожей ситуации снова бросить мяч в ту же сторону. Мало таких, кто, будучи опрокинутым на газон, или после удара по зубам способен подняться и все повторить.

Для меня в этом и состоит разница между понятиями «играть в НФЛ» и «входить в элиту НФЛ».

Меня иногда спрашивают, был ли я в «Детройте» поставлен в несправедливые условия. И я всегда немедленно отвечаю одно и то же: нет! Сказать подобное означало бы попытаться заявить, что я был единственным, кто попал в подобную ситуацию. Добро пожаловать в НФЛ! Выберите любой сезон, и я сразу назову вам имена пятерых парней, которые испытали то же самое, что и я. При всем своем успехе в студенческие годы, когда все мячи летели туда, куда надо, я не был готов к тому, что дальше события будут развиваться не по моему сценарию. И, если честно, это относится отнюдь не ко мне одному.

Ближе к концу моих мучений в «Детройте» мы с Милленом сели и поговорили по душам. Он прямо спросил, хочу ли я остаться в команде. Я ответил, что не знаю. Он тут же привел меня к Майку Марцу – на тот момент одному из самых уважаемых координаторов нападения в НФЛ, который за несколько лет до того помог «Сент-Луису» («лучшее шоу на земле») выиграть Супербоул. Миллен полагал, что Майк может помочь мне вернуться в игру.

После всего этого я обратился к новому главному тренеру Роду Маринелли: «Слушайте, Род, если вы хотите, чтобы я остался, я останусь, потому что я уважаю вас и уважаю Мэтта. Но ребята в раздевалке, не считая одного-двух… пусть катятся ко всем чертям».

В тот момент я чувствовал, что делаю все возможное для команды и для моих партнеров, но взамен они сделали меня козлом отпущения. В день, когда Дре Блай дал свое знаменитое интервью, лишь два человека подошли ко мне и хоть что-то сказали: один из партнеров по команде и шеф-повар в клубной столовой. (Речь идет о скандальной истории, когда в сезоне 2005 года корнербек «Лайонс» Дре Блай публично обвинил Харрингтона в неудачах команды – прим. пер.).

Я хотел донести до Рода следующую мысль: «Я буду играть за Вас. Я уважаю тот факт, что Вы смогли поговорить со мной откровенно. Но Вы должны знать, что происходит».

Все, чего я хотел, как и любой другой игрок – это иметь выбор. И когда я встретился с Ником Сэйбеном (тогдашний главный тренер «Майами Долфинс» — прим. пер.), я отчетливо помню, как мы сидели за ужином и он сказал: «Мы отдали выбор во 2-м раунде за Данте Калпеппера. Мы собираемся отдать выбор в 5-м раунде за тебя. Мне все равно, сколько будут платить ему, и все равно – сколько тебе. Он будет играть за первую команду в тренировочном лагере, ты – за вторую. Если он будет играть лучше, то получит место в составе. Если ты будешь играть лучше, место достанется тебе. Тебя это устраивает?»

Я ответил: «Это все, что мне нужно». После этого сообщил Мэтту, что ухожу в «Майами». Я по-прежнему общаюсь с Мэттом Милленом и по сию пору. Он замечательный, фантастический человек; но тогда было нужно, чтобы наши пути разошлись.

* * *

Как оказалось, именно в «Майами» я встретил двух людей, в наибольшей степени похожих на меня самого. Я говорю о тренерах, которые, как мне кажется, прочнее всего связаны с этой лигой – Джейсоне Гарретте и Майке Муларки. Оба они прекрасно разбирались в футболе и были еще лучше с точки зрения человеческих качеств. До прихода в «Майами» я чувствовал себя так плохо, как никогда в жизни. Пришлось потратить немало времени, чтобы восстановить веру в себя, и Гаррет с Муларки сыграли в этом процессе огромную роль.

Джейсон и Майк понимали жизнь так, как на это способны немногие. Они прекрасно осознавали всю важность работы на футбольном поле, но также понимали роль футбола в жизни в целом. Они умели видеть перспективу. Оглядываясь назад, я оцениваю этих людей как один из главных даров, которые мне преподнес футбол.

Что касается Сэйбена, у нас с ним были хорошие отношения. Многие воспринимают его как маленького диктатора, но мы с ним хорошо ладили. Он был честен по отношению ко мне, и я всегда к нему прислушивался. В течение четырех лет мне говорили в лицо одни вещи, а за спиной – другие. Все, чего мне хотелось после этого – чтобы тренер прямо говорил то, что обо мне думает. Ник был именно таким.

Часть меня считает, что если бы Ник остался в «Майами» и не уехал в «Алабаму», я бы тоже не ушел из команды. Во время пребывания Сэйбена в «Долфинс» у меня было чувство стабильности. В другой жизни это могло бы стать местом, где я по-настоящему показал все, на что способен в футболе. К несчастью, реальная жизнь рассудила иначе.

Paul Sancya, AP

Фото: Paul Sancya, AP

* * *

…День Благодарения, 2006 год. Я играю за «Долфинс» и возвращаюсь в Детройт, чтобы встретиться с «Лайонс». Это был самый приятный день за время моей карьеры в НФЛ. 213 ярдов, 3 тачдауна. И самое главное – победа.

Затем я ненадолго остался в Детройте, чтобы оттуда полететь к семье в Портленд. На пути в аэропорт я услышал, как один из местных спортивных журналистов заявил: «Подумаешь, он набрал лишь 220 ярдов и три тачдауна. Вот 350 ярдов – было бы другое дело».

Подумать только: даже после победы, зная, что в 4-й четверти я сделал лишь одну попытку паса, так как мы выигрывали с большим отрывом, они нашли способ унизить меня.

Да, черт возьми, это был приятный день. Невозможно измерить цифрами, что должен сделать квотербек, чтобы почувствовать себя уверенным. Впервые за время, которое показалось мне вечностью, я доказал людям и самому себе, что могу играть в эту игру и делать это на высоком уровне.

Сильная рука никогда не была моей отличительной чертой как квотербека. Я никогда не был быстрым бегуном и не отличался выверенными пасами в направлении плотно прикрытых принимающих. Моим достоинством было умение читать ситуацию на поле, быстро «переваривать» информацию и бросать мяч именно туда, куда нужно. При этом я был лидером и вел партнеров за собой.

Много раз в «Орегоне» мы проигрывали в 4-й четверти, и тогда перед очередной атакой я говорил партнерам: «Окей, пойдем и выиграем». И никто в этом не сомневался. Вот кем я был, вот что я делал, вот что делала команда.

Но когда я оказался в «Майами» и стал играть лучше, я начал задавать себе вопрос: «Что представляет собой мир, в котором я живу?». Осознание того, что футбол для меня – не определяющая часть жизни, на протяжении долгого времени было для меня своего рода психологическим поворотным камнем. Я никогда не ощущал, будто мной движет исключительно футбол. Я был хорошим человеком с множеством интересов, помимо мяча, кому также выпал шанс поиграть в футбол.

Честно говоря, такое чувство снижает остроту восприятия спорта. Как только ты понимаешь, что футбол – это еще не все, спортивные неудачи уже не выглядят фатально. Когда я начал менять свою ментальность, поверил в себя прежде всего как в личность, а потом уже как в футболиста, я начал терять мотивацию. Футбол больше не был главным в моей жизни.

При этом есть огромное множество парней в наплечниках, которые стали воспринимать игру как вопрос жизни и смерти. Для некоторых она таковой и является. Это их билет в лучшую жизнь. Футбол – это все, что они умеют, и все, что их интересует. Я думаю, что с определенного момента мое нарастающее стремление жить на перспективу удержало меня от подобного самопожертвования.

Определенно, оно у меня было, когда меня задрафтовали. Но как только понимаешь, что в жизни существуют вещи поважнее футбола, после очередного удара в зубы ты говоришь сам себе: «Знаешь что? Это лишь игра. Попробуй что-нибудь еще».

А затем я перешел в «Атланту».

* * *

К счастью или к несчастью – как посмотреть… Как бы там ни было, все, через что я до этого прошел, помогло мне подготовиться к тому бардаку, который царил в «Фэлконс».

Когда я узнал первые новости о скандале с организацией собачьих боев, в который угодил Майкл Вик (тогдашний основной квотербек «Атланты», уличенный в организации подпольных собачьих боев, за что был приговорен к 23 месяцам тюрьмы – прим. пер.), я находился далеко – в центральном Орегоне. Дело было за неделю до начала тренировочного лагеря. Я включил телевизор и увидел, как Вика куда-то уводят в наручниках. Зазвонил телефон, я взял трубку.

«Готов?» — спросил голос на другом конце провода.

Я был готов. По крайней мере, я так думал.

Главный тренер Бобби Петрино был до смешного не пригоден к тому, чтобы тренировать команду НФЛ. Если кто-то с ним не соглашался или просто позволял себе предположить нечто, не совпадающего с его мнением, такого человека просто выкидывали из команды. Обстановка в коллективе была насквозь нездоровой и не становилась лучше.

Если вспомнить первые четыре матча сезона-2007 – моего единственного сезона в «Атланте» – то я в них играл очень хорошо. Было несколько игр подряд, когда я показывал отличную статистику, однако мы не могли победить. Любой, кто знает НФЛ, скажет: если проигрываешь, будут перемены. Даже если восприятие не соответствует реальности.

Меня много раз спрашивали о Майкле Вике. Это прозвучит странно, но отношения с ним были одним из редких приятных моментов во время моего пребывания в «Фэлконс». Мне по-настоящему нравился Майк, и меня впечатлило, как он изменил свою жизнь. Если бы вы случайно встретились с ним, то, возможно, он показался бы вам сдержанным и даже немного высокомерным. Но ему приходилось быть таким. Какой бы бурлящей ни казалась мне моя собственная жизнь, он пережил в 10 раз больше, чем остальные игроки: давление, расследование, бесконечные вопросы… Если бы вы поговорили с ним в спокойной обстановке, то поняли бы, какой он хороший человек.

Я бы соврал, если бы сказал, что не болел за Вика каждый раз, когда он выходил на поле. Многие ли способны в середине своего карьерного пути, имея за плечами ту ношу, которую он нес, полностью заново сделать себя, как он? Поначалу Майк последним выходил на поле перед тренировкой – в расшнурованных бутсах и без наплечников, и первым убегал с неё. Пройти путь к пониманию того, как стать настоящим профессионалом и товарищем в раздевалке, было очень непросто, и я преклоняюсь перед этим человеком за то, что ему это удалось. В конце концов он стал той личностью, которая, как мы знаем, скрывается за его защитной амуницией.

* * *

Мой последней остановкой в НФЛ был «Нью-Орлеан».

На протяжении моей карьеры в лиге я видел, как мои партнеры по команде записывают своих детей в школы «по месту работы» – только лишь для того, чтобы после зимних каникул переехать домой, где они постоянно живут. Когда у меня была семья, я знал, что это не та жизнь, которую я хочу дать своим детям. Мое воспитание сложилось во многом благодаря тому, что я по-прежнему дружу с ребятами, вместе с которыми заканчивал школу. Они – моя команда. А если ты постоянно переезжаешь, срываешься с одного места на другое, разве можно построить отношения всерьез и надолго?

Когда я подписал контракт с «Сэйнтс», у нас только что родился первый из наших сыновей. Я направился в тренировочный лагерь, жена с ребенком приехали через неделю. После первого отсева мне сказали, что моему месту в составе ничто не угрожает…

Мы начали обустраиваться, и через два дня меня выставили из команды. Такова природа этого бизнеса. Одна из вещей, которые я понял про самого себя, состоит в том, что я очень ценил стабильность. Перед началом тренировочного сбора я сказал жене: «В следующий раз, когда меня выставят из команды, мы поедем домой. Поселимся в Орегоне, пустим корни и начнем следующую часть нашей жизни».

Есть что-то особенное в возможности отвезти детей к бабушке и дедушке, собраться с их дядями и тетями за праздничным столом в День благодарения. И как бы ни любили футбол в этой стране многие, включая меня, есть тысячи вещей, которые значат гораздо больше. В своем стремлении одержать победу на поле мы забываем о людях, благодаря которым это стало возможным. О людях, которые борются со своими проблемами, далекими от роскоши и блеска, которые свойственны футболу.

Я нашел кое-что поважнее футбола и абсолютно об этом не жалею.

Любой бывший игрок скажет, что после окончания карьеры больше всего жалеешь о клубной раздевалке. Единственное место, о котором я мог бы это сказать, было в «Орегоне». Это единственная раздевалка, по которой я скучаю.

Фото: AP

Фото: AP

* * *

Когда я закончил колледж, понятие чистоты футбола по-прежнему существовало. Было чувство удовольствия от игры и товарищества, которое не похоже ни на что другое. Оказавшись в НФЛ, я знал, что это будет бизнес, временами жестокий. Но тебе же за это платят, не так ли? Для меня это звучало разумно.

Но о чем вам никто не скажет, так это о том, что по этой самой причине все то, что приносит радость от игры – сплоченность, чувство общей цели – исчезает. Товарищество уступает место недоверию партнерам по команде. Для тебя они больше не братья, а парни, которые пытаются отнять твою работу. Чувство семьи, где все живут одной жизнью, ушло. Вместо него приходит одна из самых холодных сторон реальности, в которой живет человек: взросление.

Это проявляется сразу во многих вещах. Например, в отношениях с медицинским штабом. Когда-то ты верил в то, что они делают все в твоих лучших интересах, на затем понимаешь, что они просто работают на кого-то, кому нужно извлечь максимальную выгоду от твоего пребывания на поле.

Все это порождает обстановку, где большинство игроков НФЛ, будь у них такая возможность, предпочтут играть, даже если им посоветуют этого не делать. В противном случае их работа окажется под угрозой. Это совсем не то же самое, что уйти на больничный. С тобой или без тебя, но сезон состоится и команда будет играть. Работа тренерского штаба и руководства клуба – выигрывать матчи. Если они дадут возможность кому-то другому делать то, что раньше делал ты, и у него это получится, ты вполне можешь увидеть в своих руках извещение об увольнении.

Подобный подход очень недальновиден, по крайней мере, когда речь идет о благополучии спортсменов. Даже сейчас я просыпаюсь с костными шпорами на лодыжках, отсутствием нескольких связок плеча и проблемами с позвоночником. И я еще легко отделался.

Знал ли я, во что ввязываюсь, когда заканчивал колледж? Не могу так сказать. Мне говорили: «Все изменится, НФЛ – это бизнес», но я понятия не имел о всей глубине разницы. За исключением единиц, к которым относятся примерно пятеро в каждой команде, чьи контракты образуют большую часть зарплатной ведомости, остальные игроки – не более чем расходный материал. Ни один генеральный менеджер не скажет: «Погодите-ка, это же хороший парень. Нам надо оставить его», если кто-то другой может делать твою работу за доллар дешевле.

Вот почему иногда футболисты в жизни поступают так, как от них требуют вести себя на поле. Все, кто имеет отношение к этому виду спорта – его производители, игроки и потребители – нацелены на определенный уровень агрессии. Все хотят, чтобы игроки были разрушительной силой на поле, чтобы воскресное зрелище хорошо продавалось на протяжении всей недели.

Но можно ли ожидать, что ваш любимый игрок будет монстром по воскресеньям и святошей в остальные дни недели? Пожалуй, человеческая натура устроена по-другому. Ты будешь вести себя так, как тебя выучили. Поэтому абсолютно нечестно аплодировать и превозносить жестокость, которую кто-то проявляет на футбольном поле, а затем удивляться предосудительным поступкам за его пределами.

Что же до всей риторики о здоровье и безопасности игроков, эти разговоры – не более чем кусок дерьма. Роджер Гуделл не делает секрета из того, что его обязанность – «защищать щит» (очевидно, имеется в виду щит, изображенный на логотипе НФЛ – прим. пер.). Это означает защиту бренда, который стал одной из самых прибыльных дойных коров в мире. Если защита игроков противоречит этому, пусть так и будет.

Все в НФЛ видели, как кто-то в понедельник переносит операцию, а в это же воскресенье вновь надевает форму. Каждый или сам переносил тяжелые удары, или видел, как это происходит с другими. Мы все там побывали. И тот факт, что нам нужно было побыстрее вернуться в строй из-за риска потерять работу, порождает безвыигрышную ситуацию.

Фото: David Drapkin, AP

Фото: David Drapkin, AP

* * *

Однако при всех замечаниях и сомнениях, которые у меня могут быть по отношению к НФЛ, я не могу не признать, что футбол дал мне очень многое. И я говорю не только о финансовой составляющей. Есть вещи, которым футбол может научить так, как ни один другой вид спорта. В конце концов, это игра, где можно законным образом бить друг друга головой в грудь. Ты выбираешь: лежать или подняться? Это урок, который не может быть продублирован – с физической точки зрения – в других видах спорта. Именно по этой причине я всегда испытываю противоречивые чувства, когда заходит речь об НФЛ. Потому что эта игра дала мне так много. И за это я люблю её.

Мне бы хотелось, чтобы мои дети тоже попробовали себя в футболе. По крайней мере я думаю, что мне этого хочется. В конце концов, возможно, я им разрешу это сделать. После множества споров, разумеется – честных и откровенных – так как неотъемлемые риски в этой игре действительно существуют.

Во время моего последнего предсезонного матча за «Сэйнтс» я бросился головой вперед, чтобы попытаться заработать первую попытку. Моя голова с размаху врезалась в землю. Когда я встал и посмотрел на тренеров, то спросил у них, как они сумели так быстро до меня добежать. «Джоуи, сказали они, Мы здесь уже несколько минут».

Да, случаются и сотрясения мозга. И в «предсезонке», и в регулярном чемпионате, и в плей-офф.

После каждого матча я возвращался домой и садился на диван. Около 9 часов вечера, как по будильнику, я начинал испытывать ужасную головную боль. Был ли это предупредительный звонок, или в большей степени плата за карьеру в футболе? У меня по-прежнему нет ответа на этот вопрос, хотя я часто задаю его самому себе.

Футбол значит множество вещей для многих людей. Однако он не является прославленной жизнью спортсменов-гладиаторов, как это представляется публике. Это боль. Это нервы. Выйдя из-под контроля, он может разрушить множество аспектов твоей жизни. Но люди все равно идут на такие жертвы, стремясь зарабатывать хорошие деньги. В конце концов, это выбор, который делает каждый из нас. Лично я доволен тем, когда и какой выбор сделал я сам.

* * *

Очень интересно оказаться по другую сторону экрана – среди масс-медиа, где тебе положено критиковать парней, выходящих на поле. Посмотрев множество матчей со стороны, а также в компании постоянных болельщиков, я с интересом заметил, насколько, не могу подобрать лучшего слова, деформировалось восприятие успеха в глазах публики. По общему мнению, если ты закончил карьеру в качестве члена Зала славы, то твоя карьера сложилась успешно. В противном случае – наоборот.

По моему собственному убеждению, моя карьера – огромный успех. Не столько потому, что я чего-то достиг или нет, а потому что она наставила меня на правильный жизненный путь. В моем представлении единственный вариант, при котором чья-то футбольная карьера может восприниматься как неудачная – это если не удалось использовать успех в футболе как основу для того, чтобы улучшить мир вокруг себя.

В 2003 году я запустил проект «Семейный фонд Харрингтона» (Harrington Family Foundation). Цель этой организации – поиск молодых лидеров, чтобы дать им возможность развить свои лидерские способности. Мы четыре года предоставляем стипендии по программе «Общественный квотербек» всем 4-летним школам Орегона для детей, в которых видим будущих лидеров штата. Мы знакомим их с людьми, которые могут помочь воплотить в жизнь их мечты. Типичные дети, с которыми мы работаем – это вовсе не обязательно круглые отличники. А кто же тогда? У них могут быть «тройки» по английскому, поскольку этот предмет не является их страстью. Но у них есть идеи, способность мыслить критически. Они умеют собираться и вести за собой так, как не могут другие.

Это и есть моя страсть, и я по-настоящему верю, что моя карьера в НФЛ была предназначена именно для этого. Как бы сильно я ни любил футбол, но если я живу согласно своим критериям успеха, то хочу и нуждаюсь в том, чтобы участвовать в жизни своих детей так, как это невозможно, если быть медийной персоной.

Моя следующая цель? Вырастить сплоченную семью, постоянно присутствовать в жизни моей жены и детей, чтобы через 20 лет у них были теплые воспоминания об их муже и отце.

Недавно меня спросили, согласился бы я пожертвовать всем, что я сделал на профессиональном уровне, ради нового шанса сыграть в Роузбоуле. Не буду врать, мне пришлось хорошенько подумать, но в итоге я ответил отрицательно. Не потому, что футбол сейчас не значит для меня так много, как прежде, а потому, что он научил меня истинным ценностям.

Опыт в футболе сформировал мою жизнь и сделал меня тем человеком, которым я стал. Он помог мне создать прочную финансовую основу и открыл двери, которые в иной ситуации были бы закрыты. Даже с учетом того, что мой путь в футболе сложился не так, как я сам предвидел, эта игра помогла мне прийти туда, где я сейчас нахожусь. И мне это действительно нравится.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Источник: Sports Illustrated